Не успело ещё остыть тело…
Нет, с этого начинать поздно, стоило бы начать куда раньше. С того, что зарядили дожди, которые никак не заканчивались.

Они шли, шли бесконечной полосой ещё задолго до того. как они подходили к Сильверре, и конца-краю им не было. Серая муть затянула небо, расквасила дороги, стекала по размытым обочинами серыми потоками, стекала по волосам, затекала за ворот плаща, и спускалась противными ползущими по спине каплями до самого исподнего. Холодно, мокро и невообразимо однообразно. Конь оскальзывал на камнях и мокрой глине, все шли молча и угрюмо, не желая лишний раз высовываться из-зпод капюшоном. Даже храмовники, сопровождавшие господина в дальнем пути, обозначили свои и так хмурые рожи таким мрачным выражением, что он старался и вовсе не смотреть в их сторону. Впрочем, служка их интересовал вряд ли больше седельной сумки или стремени у коня, воспринимаясь чем-то вроде мебели, чему Вальтер был несказанно рад. Общаться с ними, как это делал господин, часами за заунывными разговорами, судя по их пресным рожам, желания не испытывал никто.

Дождь лил, все мокли и мёрзли, но Альтер-то знал секрет, как бороться с этим. Окоченели руки и ноги сидеть в седле — иди пешком, и вот уже необходимость поспевать за за всеми конными греет и ноги, и руки, и даже задницу. Устал бежать, держась за стремя — снова садись, и вот тебе уже так хорошо, и на душе, и в ногах, что даже дождь воспринимается, как дар свыше.
На самый крайний случай можно и из фляги потихоньку хлебнуть, всё равно и господин, и его кислые товарищи не смотрели дальше своего носа.

Но Альтер привычный, не избалованный ни нежностью хороших сапог, ни теплотой плаща, ни лишним куском хлеба, и переносить невзгоды ему было не впервой и не в тягость. А вот господи его был не таким. Ел вкусно, одевался тепло, ездил мягко, дожди пережидал перед камином, а холодов не знал вовсе. В дороге с таким не разбалуешься, и это-то его и сгубило.

Поначалу даже храмовники внимания не обратили, когда он сник, раскис, начал клевать носом в седле и без конца кашлять. А, когда спохватились через неделю, поздно уж было. Свернули в Сильверру, чтобы найти там лекаря, когда свои запасы трав лечебных закончились, но было поздно.

Лекари не помогли, господин протянул ещё два дня на постоялом дворе, почти не открывая глаз, и отдал Светоносному свою чистую, наверняка, душу поутру.

И вот, не успело ещё остыть тело…

Не успело ещё тело остыть, и покоилось… Где-то покоилось после того, как храмовники совершили над ним все обряды, отпевания и отпущения, хотя, видит их бог Светоносный, Альтер и правда считал своего хозяина человеком почти безгрешным. По лицу бил не часто и за дело, кормил исправно, одевал сносно, и не загонял слуг, как скот. За это ему на небесах точно воздастся, потому что если не туда, то куда?
Так вот. Не успели ещё унести тело, которое так и лежало в соседней запертой комнате постоялого двора, наводя оторопь и совсем немного медвежью болезнь, как их тоже заперли по комнатам. Чтоб заразу не разносить, если и они подхватили!

Толстый Рами от такого аж побледнел, а потом зашелся в причитаниях и завываниях, как ему жалко жизнь свою, и как он ещё не успел пожить. Да уж, зато сожрать всё успел, что им принесли в комнату, не успели они с Карлито глазом моргнуть. Хотя Карлито тоже кусок в рот не лез, пугало, поди, находиться с покойником за стенкой с непривычки. Первый раз, поди.

Альтер умерших насмотрелся, пока они шли через горящую Каладонскую долину. Первые разы было страшно, а потом приелось как-то, словно и не люди это погибшие, ещё час назад, день, неделю так же пытавшиеся сохранить своё добро и остатки прошлой жизни, а кусты и деревья по обочинам. Воняет только.

Посидеть, так посидят, кормили б, да и ладно. Почём зря панику разводить Альтер не привык, как и выискивать в себе какие-то зачатки хвори. Он не неженка, чтоб от воды за пазуху сопли пускать, здоров, как вол тягловой. А если этим господам в серых рясах надо, чтоб они посидели тут, так и посидит, чем с ними спорить.

Да и о чём? Им теперь одна дорога, обратно до дома. Предать тело земле, чтоб не везти обратно, видел Альтер такие, что лежали пару недель, даже дожди и холода не помогут, да и ни к чему родным господина покойного таким сердце рвать, и отправляться с чистой душой обратно. Что тут делать-то? Куда б они не ехали, им туда уже не надо.

Но что-то ведь от них было нужно, хотя ни перепуганный Карлито, ни толстый Рами не смогли даже сказать, зачем их к себе звал храмовник с самым кислым благообразным лицом. О чём с ними вообще можно разговаривать?

Когда настала очередь Альтера, он уже слегка трусился, конечно, кто знает, что они там удумают, но вида старался не подавать.

— Явился, как вы приказали, господин, — склонив голову, пожал плечами он, и, не найдя решения лучше, сел за предложенный стол. Что, прямо можно есть? Горячий пирог с луком и сыром, прямо из печи, с раскаленной ещё сковороде, нарезанный большими кусками, пах одуряюще вкусно, как и пиво в крепкой кружке, но начинать трапезу Альтер не торопился. Компания как-то не позволяла, обычно храмовники хлеб со слугами не делят, с чего б такая роскошь?

Знал бы Альтер, куда падать, так подстелил бы соломки. Но не было в этой яме, судя по всему, ни края, от которого оттолкнуться, ни дна, до которого достать, ни единого понятного проблеска, который осветил бы и дал понять, зачем этот господин хороший вызывал его к себе.

Уж точно не разговоры разговаривать, куда прислуге неграмотной до храмовника? Тот и в разговорах с хозяином, упокой Светоносный душу его, часто рожу кривил свою кислую, недовольный то ли голосом, то ли мыслями, а ведь господин был человеком образованным! Учителя к нему ходили, музыки свои пиликали, книжки таскали. Куда самому Альтеру с тем, что мамка по каракулям учила? Да от одного взгляда на спину его, в серое затянутую, челюсти сводило так, что соломинки не протиснуть.

Есть при нём по этой же причине и кусок в горло не лез, но и не есть было боязно, кто решится на такое предложение отказом ответить?

Пока храмовник заливался соловьем, в неведомых Альтеру красках расписывая обалдевшему от такого слуге, как он, оказывается, хорош, сам слуга переминался с ноги на ногу, недоуменно пытаясь сложить всё, что на него свалилось. А заодно пробуя языком шатающийся после зуботычины зуб, которой покойный господин Хуан его наградил за то, что не доглядел и пуговицу на рубахе пришил криво. За дело получил, тут спорить не о чем, но если ж он так хорош, то зачем же так больно бить? Ведь мог бы и вполсилы!

Не придумав ничего иного, он всё же сел, чтобы не оскорбить храмовника, глотнул для вида пива, и положил на тарелку пирога из общей сковороды. Не удержался, отломил пальцами, подул торопливо, сунул в рот. Пиво было крепким, пахло жжёным сахаром и солодом, а жирная, соленая начинка, сдобренная сладостью томленого лука, растеклась по рту, а такое же жирное, на масле сделанное тесто захрустело тонкой коркой. Так вот как господа едят!

Альтер, не сдержавшись, сглотнул тоскливо, понимая, что больше такого пирога ему не видать, вытер жирные пальцы о свисающий край скатерти, вздрогнул, и поднял глаза торопливо на подошедшего храмовника.
— Я? — проблеял он, глядя вмиг ослепшими и отупевшими глазами на протянутый пергамент, и раскрыв от неожиданности рот. Это что ж такое делается-то? Это с каких таких пор? Это чего ж от него хотят, чтоб вот так вот кормить, поить, а потом ещё и свитками в глаза тыкать?
— Господин хороший, да я ж… Я ж читать-то… — обучен, конечно, но плохо ведь. А уж смысла слов, что храмовник кислый сказал, Альтер и вовсе не понял, кроме того, что ничего хорошего его уже не ждёт, и с тоской покосился на пирог. Хоть пожрать бы перед смертушкой. И чего от него надо-то?
Дрогнув затрусившейся рукой, он взял свиток, разворачивая его и застывая перед развернутым. Слова были написаны красиво, чисто, с витиеватыми загогулинками по краям, и украшены цветными чернилами в заглавии, чисто картинка! пришлось напрячь глаза, чтобы собрать эту красивость воедино, и вычленить буквы.

— Я, Альтер из… Из… Силь… Сильвии… Прочи…Прочитав… Это… Оби…Обя… Обизу… — Альтер замолчал, сдвинув брови и шевеля губами, нахмурился ещё больше, и, замолчав, поднял глаза и брови вверх, вскинув голову на инквизитора.
— Господин, я…Я не понимаю, что это?

Признаться, слова господина храмовника, лицо которого из кислого стало благолепно-восторженным, будто перед ним сидел не Альтер, а высокий церковный чин, облегчения самому Альтеру не принесли. Разве что добавили ещё больше вопросов, главным из которых был:
— Но чем я могу быть полезен делу… — замялся он, через глоток слюны пытаясь скрыть то, что он боится ошибиться в словах, которые со всей вероятностью могут стоит ему как минимум языка, как максимум… Думать об этом не хотелось. — Делу Хранителей Истины? — он бы хотел сказать, что по позвоночнику прошёл священный озноб, но он был совершенно обычным, а в животе неприятно буркнул предвестник медвежьей болезни.
Хорошо, что он пирог лишь надкусил, и в животе было пусто.
Решив, что лучше не шевелиться и молчать, — в лучшем случае он сделает это правильно, в худшем ему дадут оплеуху за недоходчивость, — Альтер замер, неотрывно глядя на изнеженные руки храмовника и свиток в них. Хотел бы знать, что замер с застывшим, полным достоинства лицом, но не привыкшее к таким экзерсисам лицо его скривили и опасливая гримаса, и предвестник скорого конфуза.
Ещё и вот эти вот слова с подковыркой…

Альтер, конечно, догадывался, что ехали они в непонятную и неведомую даль не из праздного любопытства, поесть в неприятной компании можно было бы и где-то на лужайке. не отходя далеко от господского дома, в саду было бы неплохо. А раз двинулись куда-то, значит, у них была и цель, вот только она самого Альтера никак не волновала. Его дело малое — одежду постирать, почистить, за лошадьми присмотреть, поесть приготовить, если в поле где остановились. Так он всем этим и в господском доме занимался, не велика разница сменить шило на мыло, а что там у господ в головах, так то меньше знаешь, спишь крепче. И ещё много чего можно было бы сказать, но суть всё равно была едина — что там у храмовников и у покойного господина Хуана в головах, знать ему было не надобно, а иногда и опасно для шеи.

А тут вдруг всё на него это сваливалось, и чего-то от него ждало, и смотрело требовательно глазами храмовника, а Альтер совершеннейшим образом ничего не понимал. Кроме одного, служить каким-то там идеалам не хотелось даже сильнее, чем сесть голой задницей на куст крапивы. Столько лет они друг без друга жили, и столько же проживут.
На смуглом лице Альтера отразилось такое сложное движение мысли, что можно было подумать, будто действительно живот скрутило и он вот-вот сорвется с места.

Он молчал, слушал, кидал быстрые взгляды на откусанный кусок пирога перед собой и кружку пива, и снова молчал.
Пирог был всё ещё теплым, с тонким, хрустящим тестом, и в нём было так много сырно-луковой начинки, сколько и на праздник слугам не давали никогда. Разве что за господами после их трапезы доесть везло, что на тарелках оставили, но и на это между слугами, начиная от главной стряпухи и распорядителя, своя очередь была, и до таких, как Альтер, доходило что редко.
И пиво, получается, пить можно было, не боясь получить по шее за хмельной дух.
Господин пил с храмовниками пиво и вино, почитай, каждую трапезу, Альтер только и успевал кувшины и бутылки подносить. А иногда и глоток досёрбать, если осталось.
И это что же получается…

— Мне поехать заместо… Господина? — Альтер хлопнул глазами, не удержался, и отломил ещё кусок пирога, засовывая себе в рот, и торопливо запивая пивом. — Назваться его именем? — и есть вот так каждый день? Вопрос не прозвучал, но следующий кусок он постарался засунуть себе в голодный рот уже с большим достоинством и не торопясь, и чуть не подавился крошкой, закашлявшись на последних словах инквизитора.
— Нет-нет, я… Я готов, — откашлялся, наконец, он, утирая заслезившиеся глаза. Можно было счесть то, что он подавился господской едой, дурным знаком, намеком на то, что такая пища не по его глотке, но эту мысль он торопливо запил ещё глотком пива. Крепкое, зараза!
— Но я ведь не похож, на господина, господин, — Альтер опустил глаза на свои заскорузлые руки с обломанными ногтями, потасканные штаны и сапоги, вытертые настолько, что потеряли всяческий цвет.