Весна уже давно вступила в свои права, но северное побережье не спешило верить в тепло. С моря по-прежнему тянуло холодом, ветер был сырой и промозглый. И даже днем казалось, что зима не ушла, а просто отступила на время, собираясь с новыми силами. 
Впрочем, лед уже сошел, навигация открылась, и пристань снова ожила: скрипели канаты, перекликались люди, пахло рыбой, дегтем, мокрым деревом и дымом.
В такие дни в «Трех воронах» становилось особенно людно. Особенно к вечеру.
У очага спорили о ветре и морских течениях, у дальней стены кто-то уже хрипло затягивал старую походную песню, а ближе к стойке двое рыбаков едва не сцепились из-за какой-то ерунды, но под тяжелым взглядом Бирны быстро вспомнили, что зубы дороже.
Сигмар сидел сбоку от общего гула, за столом, откуда было удобно видеть и вход, и зал. Перед ним стояла кружка эля, к которой он почти не притрагивался. Больше смотрел, слушал, примечал. Привычка, въевшаяся за годы не хуже дыма в балки под потолком.
В море он до сих пор не ушел. Новый поход еще только складывался: люди присматривались друг к другу, кто-то торговался за долю, кто-то ждал еще одного корабля, кто-то считал, что рановато.
От этого ему было скучно. И скука эта была особенная – злая и колючая. Такая, от которой хочется или подраться, или ввязаться в дурное дело, или хотя бы услышать вменяемую новость, а не сотый раз за вечер байку о том, как кто-то где-то перепил, кого-то обманул или увидел в тумане свою давно почившую тещу.
Впрочем, в последнюю неделю среди пьяной болтовни стало попадаться кое-что любопытнее обычного.
Сперва один охотник, вернувшийся из лесной стороны, рассказывал, будто нашел в чаще целый участок, где деревья стояли мертвые, будто высосанные досуха, а между стволов тянулось что-то вроде лозы – слишком толстой для обычного вьюна и слишком живой, чтобы быть просто растением. Над ним тогда посмеялись: мол, перепутал лес с бабьими космами после трех недель без женских объятий. Но через пару дней похожую историю принес уже другой человек – не охотник, а возчик, у которого пропала лошадь на старой дороге. Он клялся, что видел впереди красноватую листву там, где ей быть не полагалось, и слышал, как что-то шуршит в ветвях, хотя ветра не было.
Парой дней позже в таверне засудачили о хвори, будто бы приставшей к небольшой деревеньке. Болезнь была странная: люди не валились с жаром и не кашляли кровью, как при обычной заразе, зато становились вялыми, сонными, будто кто-то выпивал из них силы. Один бонд уверял, что у его двоюродной сестры оттуда глаза сделались пустыми, а сама она по ночам вставала и выходила босиком во двор, словно прислушивалась к чему-то за околицей. Другой божился, будто у заболевших на коже выступали темные пятна, а скотина рядом с такими домами начинала беситься без причины. Сперва в Свельгене над этим только посмеялись – мало ли что бабы со страху навыдумывают, когда весной кто-то слег. Но слухи не утихали. Наоборот, к ним начали прилипать новые подробности: будто хворь пришла не сама по себе, а после того, как возле старого кургана, стоявшего неподалеку от деревни, местами осела земля.
А сегодня парочка торговцев, прибывшая в Свельген на завтрашний торг, весь вечер трындела уже именно об этом кургане. По их словам, все началось с того, что у местного мальчишки пропали две козы. Сначала решили, что зверь задрал или кто-то увел по-тихому, но наутро одну нашли у подножия кургана – уже мертвую, с переломанной шеей и странными круглыми вмятинами на боку, будто ее не зубами рвали, а стиснули чем-то твердым. Вторую так и не нашли вовсе. А спустя пару ночей какой-то вдовый старик, живший на отшибе, будто бы увидел у осевшего склона кургана «груду белых коряг», которая зашевелилась, когда он подошел ближе с фонарем. Старик, конечно, с перепугу ударился в бега, потерял сапог, а наутро притащил туда соседей. Те нашли только осыпавшуюся землю, узкую каменную щель, уходящую вниз, да следы, от которых у людей портилось настроение: будто кто-то волок по грязи связку оленьих костей. И с тех пор, если верить торговцам, по ночам из прохода доносился стук – сухой и частый, словно кто-то перебирал кости или царапал камень длинными костяными пальцами. Эта байка уже была интереснее дохлых деревьев и хворей. В мире хватало мест, где старое не любило, когда его тревожат.
Сигмар медленно провел большим пальцем по краю кружки, задумчиво глядя в мутноватую пену. На севере любили рассказывать о чудовищах, особенно весной, когда лед сходил, дороги открывались, а вместе с ними вылезала и всякая дрянь, что зимой предпочитала сидеть тихо. Половина этих историй оказывалась бредом, рожденным страхом, хмелем или глупостью. Но лишь половина.
А вот вторая половина была достойна того, чтобы проверить ее на правдиовсть. Хотя, положа руку на сердце, он был готов проверить даже правдивость крысиной норы, лишь бы не мыть кружки и не считать бочки.
Так что, подхватив свой эль, он поднялся, направляясь к столику торговцев, собираясь послушать их треп более внимательно. И, возможно, даже принять участие в обсуждении. Благо было с кем. Людей вокруг их столика уже столпилось немало. Кто-то завороженно слушал с интересом. Кто-то лишь хихикал себе в кружку, отпуская едкие комментарии про каждую новую подробность.
- Да я сам этот стук слышал, чтоб мне при жизни покоя не знать, - выпалил один из торговцев, едва ли не стуча кулаком себе в грудь в качестве доказательства собственной правоты.
- Да мыши это летучие, - возразил ему кто-то. – Проснулись по весне, от и шуршат в яме. Я как-то за маяком следил пару лет в молодости, так знаешь, чего от тех мышей наслушался…?! Порой шумят так, что твои призраки…
Под эту перепалку Сигмар и пробирался ближе к столику, не слишком вежливо задевая и отодвигая плечом собравшихся зевак. Не из вредности, но по праву владельца заведения быть в первых рядах.